Травма с большой и маленькой буквы «т» — полезно ли это различение?

Для одного издания писала комментарий про понятие травмы с большой и маленькой «т» — материал так и не вышел, так что решила опубликовать у себя. 

Основной вопрос: полезно ли деление травмы на большую и маленькую «т»?

Мне кажется, деление травмы на травму с большой и маленькой «т» одновременно полезно и рискованно. Полезно — потому что помогает увидеть: психику ранят не только катастрофические события в прямом смысле слова. Рискованно — потому что возникает иерархия страдания: если с тобой не произошло чего-то «достаточно ужасного», значит, это как будто и не считается. Отсюда возникают фразы-сравнения типа: «В войну под пулями рожали, а ты всего лишь…»

Поэтому сначала важно договориться что мы вкладываем в понятие «травма».

С точки зрения клинической диагностики к «травме с большой «Т» обычно относят такие высоко стрессовые события как стихийные бедствия, техногенные катастрофы, физическое насилие, сексуализированное насилие, войну, плен, тяжелые аварии, внезапную насильственную смерть близкого, тяжелые медицинские события, пережитые как угроза жизни.

Именно вокруг такого класса событий исторически выстраивалась логика понятия посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР): у человека был опыт встречи с угрожающим жизни событием, которое оставило длящийся негативный след в виде таких симптомов как флэшбэки, избегание, гипервозбуждение и ощущение продолжающейся опасности.

Диагноз «комплексное ПТСР» был введен для того, чтобы описать другой тип опыта – не только после разовых шоковых событий, но и после длительного, повторяющегося опыта, часто в условиях зависимости и невозможности сбежать. Например, при насилии в семье, сексуализированном насилии, торговле людьми, системном насилии. В этих ситуациях страдает не только чувство безопасности, такой опыт влияет на личность целиком: возникают трудности в регуляции эмоций, сложности в построении отношений, негативное представление о себе и мире.

Травма с «маленькой т» — это не единичная катастрофа, а повторяющиеся события, которые снаружи могут выглядеть довольно обыденно (кого не критиковали в детстве?), но повторяясь раз за разом, могут разрушать чувство безопасности, достоинства и собственной ценности.

Например:
– ребенка годами критикуют и стыдят: «с тобой что-то не так», «не ной», «из тебя ничего не выйдет»; его переживания высмеивают или игнорируют;
– в школе его травят, исключают из компании, а взрослые говорят «сами разберетесь»;
– учитель годами повторяет «ты тупой», «дворником станешь»;
– в семье есть алкоголизм, и ребенок живет одновременно в пренебрежении и в фоне постоянной угрозы.

Исследования хронического стресса показали, что он имеет «дозозависимый эффект». Это как вирусная нагрузка при COVID-19 – чем больше доза, тем выше риск.

На большой выборке этот тезис был подтвержден в исследовании неблагоприятного детского опыта: чем больше накопленных неблагоприятных событий в детстве, тем выше риск психических и соматических проблем во взрослом возрасте. В отчете ВОЗ по России, основанном на обследовании молодых людей, оказалось, что неблагоприятный детский опыт очень распространен: 84,6% участников сообщили как минимум об одном событии, подпадающем под определение неблагоприятного жизненного опыта, а 17,5% – о четырех и более. При этом с ростом суммарного балла неблагоприятного жизненного опыта возрастала и вероятность рискованного поведения и тяжелых последствий для здоровья, включая употребление психоактивных веществ и суицидальные попытки. То есть сама логика исследования неблагоприятного жизненного опыта показывает: иногда психику разрушает не один «большой удар», а совокупность повторяющихся неблагоприятных условий.

Здесь полезно различать два типа неблагополучного опыта. Первый – это присутствие того, чего быть не должно: унижения, насилия, жестокости.

Второй – отсутствие того, что должно было быть: тепла, принятия, устойчивого взрослого рядом. И второе ранит не меньше, потому что для нормального развития психики отсутствие нужного – тоже событие, или точнее, серия событий. Так же как растение не растет без света и воды, ребенку для роста нужна защита и поддержка. Современные обзоры по детскому эмоциональному пренебрежению показывают, что это не «просто нехватка любви», а самостоятельный фактор риска для психического неблагополучия; мета-анализы показывают устойчивую связь с депрессией и тревогой.

Отличие такого опыта — в его накопительном эффекте. В отдельный момент это может не выглядеть катастрофой. Скорее похоже на жизнь в ситуации безвыходности, когда больно, страшно, унизительно или одиноко — и при этом ничего нельзя изменить. Возникает состояние бессилия.

Хронический стресс особенно разрушителен не просто потому, что стресс «долго длится», а потому, что он переживается как неконтролируемый. Когда человек снова и снова сталкивается с тем, что его действия ничего не меняют, формируется то, что психология называет «выученной беспомощностью»: состояние, при котором организм как будто усваивает, что бороться бессмысленно. Современные обзоры прямо связывают переживание неконтролируемого стресса с развитием беспомощности, депрессивных состояний и уязвимости к травме.

И это бессилие живет не только «в голове». Оно очень телесно. Человек перестает ждать, что на что-то может повлиять; замирает; привыкает не чувствовать часть своих реакций; заранее отказывается от попытки просить, возражать, защищаться.

Событие само по себе еще не равно травме

Важный аспект: травма – это не само событие, а наш субъективный ответ на событие. Не сам по себе опыт, а то, что случилось с человеком в результате: как изменилась нервная система, ощущение безопасности, влиятельности, доверие к людям, к каким выводам о себе и мире пришел человек в результате. Один и тот же тип события у разных людей может оставить разный след, потому что значение имеют не только сам факт происходящего, но и возраст, длительность, повторяемость, наличие или отсутствие поддержки, предшествующий опыт и возможность что-то изменить.

В нарративном подходе есть принцип: «право на собственную историю о себе». Такая же логика действует в работе с уязвимыми группами людей: «ничего о нас без нас».

Важно сохранить «описание от первого лица».

Для кого-то важно назвать свой опыт «травмой», тем самым сказав: «этот опыт оставил на мне неблагоприятный след, и мне до сих пор приходится разбираться с последствиями. Я бы предпочел, чтобы этого опыта не было».

Право самого человека – занимать позицию относительно своего опыта, давать ему оценку.

Виктор Франкл писал: «У человека можно отнять все, кроме одного: последней из человеческих свобод — выбирать собственное отношение к любым обстоятельствам, выбирать свой путь». Эта свобода отношения остается нам даже тогда, когда недоступна свобода действий.

Занять позицию относительно произошедшего с тобой опыта может быть первым важным шагом в возвращении себе авторской позиции, ощущении способности влиять на собственную жизнь – которая сильно страдает, когда мы имеем дело с насилием и длящейся беспомощностью.

А для кого-то важно сказать: «нет, это не травма», «да, это было со мной, но я справился». И это не обязательно взаимоисключающие позиции: иногда это могут быть разные точки процесса у одного человека.

При этом важно не забегать вперед и не называть любой стрессовый опыт травматическим. Бывает, что дерево гнется под штормовым ветром, но не ломается.

Я иногда говорю клиентам в острой кризисной ситуации: «Опыт может быть сложным, он может быть стрессовым, может быть зашкаливающе стрессовым, истощающим – но он не обязательно будет травматическим. Давайте подождем ставить себе преждевременно диагноз «ПТСР», и постараемся уже сейчас сделать все, чтобы уменьшить травматический след».

Избежать размывания слова

При этом важно не впасть в другую крайность – не начать называть «травмой» все что угодно. Потому что когда слово выходит из профессионального дискурса в повседневный язык, оно часто теряет точность и интенсивность. В лингвистике это называют semantic bleaching – выхолащиванием значения слова при частом употреблении. Если мы начинаем говорить «у меня травма от родительского чата», «меня травмировала очередь в МФЦ», мы не только теряем точность, но и обесцениваем опыт людей, живущих в условиях насилия, невлиятельности и длящейся опасности.

Травма и совладание

Когда мы называем разное одним и тем же словом — очень сильным, но местами уже «изношенным» — мы делаем невидимыми полутона и детали. А именно они определяют суть субъективного опыта. Тогда наш ответ, живой человеческий, личный ответ, сводится к реакции. Как если бы мы были вещью: ударил гром — и вещь (объект, механизм) повредилась. Но люди живые — и всегда отвечают на то, что с ними происходит. Иногда этот ответ невидим.

Но даже сама стрессовая реакция — это ответ. Например, тело в ответ на угрозу сжимается, замирает — пытаясь создать чуть больше защиты, не дать себя повредить. Или ребенок становится более «удобным» в ответ на постоянную критику — получая хотя бы ту кроху любви и принятия, которая еще доступна.

Поэтому мне как терапевту сначала важно дать человеку право назвать свой опыт так, как он хочет его назвать. А затем — помочь разобраться: что стоит за этим словом?

Когда человек говорит, что для него это «травма», что он тем самым хочет услышать или сделать?
• Получить признание этого опыта со стороны: «с детьми так нельзя».
• Признать: «мне все еще больно, даже спустя столько лет».
• Обрести надежду на исцеление этой боли.

Наша боль указывает на наши ценности и важные потребности. Если бы нам не были важны любовь, контакт, близость — нас бы не ранило безразличие и отвержение. Если бы нам не важны были защита, доверие, безопасность — нас бы не ранило насилие.

Так полезно ли делить травму на маленькую и большую?

Да — если это помогает признать, что разрушительным бывает не только очевидный ужас, но и длящиеся состояния бессилия, невлиятельности.

Нет — если это превращается либо в соревнование за право называться травмированным, либо в полное размывание понятия, когда травмой объявляется любой бытовой дискомфорт.

Поэтому я думаю, что нам не стоит ни отказывать человеку в его описании своего опыта как травматического, ни автоматически ставить ярлык «травма» на любой болезненный опыт. Иногда человеку важно сказать: «это меня травмировало». А иногда — «это было тяжело, но я выжил». Оба высказывания могут быть правдой. Главное здесь — не решать за человека, а помогать ему точнее описывать собственный опыт: что именно случилось, какой след это оставило, как это живет в нем сейчас.

Признать одновременно историю травмы и историю выживания — как человек справлялся, что ему помогало и помогает держаться, несмотря ни на что.

Ссылки:

Тест на неблагоприятный детский опыт

Неблагоприятный детский опыт: мета-анализ

 

Темы: , ,

Comments are closed.